У карты спорили, зачем наступали

После ужина генерал Булгаков пригласил Гоштовта к большой карте. В комнату пришли начальник штаба полковник Романовский и ещё два офицера. Подали чай. Для кавалериста, который утром выбирался из леса и искал свою бригаду, день наконец заканчивался под крышей. За чаем заговорили о потерях и предстоящем отходе армии.

Это было 17 сентября 1914 года — 4 сентября по календарю, которым пользовался автор дневника. Русская 1-я армия отходила после боёв в Восточной Пруссии. Гоштовт вернулся из разведки, а части за время его отсутствия переместились. Чтобы добраться до своих, сначала требовалось узнать, где они теперь находятся.

От места последней ночёвки разъезд прошёл около сорока вёрст до станции Мавруце. Вокруг стояли поезда, раненых переносили из станционного помещения в санитарный состав. На платформе Гоштовт встретил трубача Вихмана. Тот приехал за перевязочным материалом и смог сообщить, где бригада находилась утром. Но она уже готовилась выступать.

Уточнить сведения помог штаб 25-й пехотной дивизии, расположенный в соседнем имении. Начальник дивизии Булгаков предложил разведчику доложить об увиденном. Романовский нашёл в бумагах новое место бригады: фольварк Хлебишки, примерно в двадцати вёрстах к югу. По имевшимся сведениям, она должна была остаться там и на следующий день.

Продолжать путь немедленно генерал не потребовал. Он предложил Гоштовту и разъезду переночевать при штабе. Людей и лошадей разместили и накормили. Офицер проспал до вечера; разбудили его приглашением к ужину. В дневнике он особо отметил радушие Булгакова и внимание к нему, несмотря на невысокий чин гостя.

За столом генерал расспрашивал об участии кавалерийской дивизии в первых августовских операциях. Затем разговор продолжился у карты. Здесь Гоштовт узнал о поступившем к вечеру распоряжении: со следующего дня армия должна уходить на правый берег Немана.

Булгаков был недоволен предстоящим отходом. По переданным Гоштовтом словам, генерал считал, что части за последние дни оправились, вскоре получат пополнения, а немецкое наступление уже выдыхается.

Гоштовт заговорил о другом. Ему было жаль порыва первых дней, побед и людей, потерянных ради наступления, которое теперь заканчивалось возвращением к исходному положению.

До этого Романовский молчал. Теперь возразил: жертвы принесены не напрасно. При этом он не пытался назвать операцию хорошо подготовленной. Наоборот, перечислил то, чего армии недоставало при выступлении: полного сосредоточения, тяжёлой артиллерии, транспортов, заранее приготовленных пополнений. Само наступление назвал легкомысленным набегом.

Ответ полковника состоял в другом масштабе оценки. Он предложил смотреть за пределы одной армии — на остальные русские армии и фронт союзников. По его убеждению, наступление помогало общему делу даже при тяжёлом исходе для его участников.

Позднее, переходя Неман, Гоштовт вёл лошадь в поводу по понтонному мосту. Именно тогда, записал он, в памяти снова отчётливо возникли слова Романовского.

Объяснение Романовского убедило его: в дневнике Гоштовт написал, что твёрдо поверил в общую пользу принесённых жертв.