# Как прошёл день Бородина

7–8 сентября 1812 года (26–27 августа старого стиля).

Вечером Бородинского дня Кутузов ещё намеревался сражаться снова. Ночью следовало привести войска в порядок и снабдить артиллерию зарядами. К утру армии получили распоряжение уходить за Можайск. Между этими двумя решениями лежал итог дня, который командующий оценивал уже по изменившемуся состоянию своих войск. Чтобы понять этот переход, надо сначала увидеть, за какие места они держались. [1]

Русское расположение у Бородина нельзя представить одной прямой стеной. Перед частью позиции проходила Колоча; селение Бородино стояло впереди русских войск. Правее находились Горки. Оттуда линия тянулась к большой батарее на высоте, которую Митаревский называл люнетом. Дальше, за этой высотой, от его роты скрывалось левое крыло. Именно там, у Семёновского, земляные укрепления помогали оборонять участок, лишённый тех естественных препятствий, которыми были защищены другие части позиции. [2, 3]

Эти различия определяли, как мог развиваться бой. У реки надо было овладеть селением и перейти мост; перед укреплённой высотой атакующий попадал под огонь батареи. Между отдельными участками лежали овраги, заставлявшие искать проход. Захват одного укрепления открывал дальнейшее движение, но не устранял огонь с соседнего. В рассказе Мюрата большой редут особенно опасен именно тем, что бьёт наступающим во фланг. [2, 4]

На рассвете заговорили пушки. Митаревский сначала видел перед собой дальнюю неприятельскую батарею; её ядра нередко долетали рикошетом. Затем в Бородине началась ружейная стрельба. Возле моста поднялась суматоха, скрытая дымом и пылью. Артиллерист не мог рассмотреть каждое действие. Позже он узнал об отходе гвардейских егерей из селения и о русской контратаке, после которой мост разобрали. Французы подвинули батареи ближе, и огонь по его участку усилился. [2]

Одновременно шла борьба за укрепления левого крыла. По рапорту Мюрата, французская лёгкая пехота вошла в один из редутов и была отброшена. Атаки возобновлялись при поддержке конницы. После занятия укреплений движение продолжалось к оврагу и селению; через овраг направляли новые войска, включая дивизию Фриана. Французская пехота, кавалерия и артиллерия действовали здесь последовательно, поддерживая продвижение друг друга. Победный язык Мюрата преувеличивает безоговорочность результата, но сама нужда в подкреплениях и повторных атаках видна в его рассказе. [4]

Ранение Багратиона изменило русское командование на этом участке. Кутузов передал всё левое крыло Дохтурову и подчинил ему принца Вюртембергского. Требование было ясным: держаться до отдельного приказа об отходе. На записке нет часа, поэтому по ней нельзя выстроить поминутный порядок боя. Зато она показывает, какую задачу пришлось решать внутри сражения: сохранить общее управление частями после выбытия командующего. [1]

В центре бой приближался к роте Митаревского. Когда её шесть орудий направили к люнету, короткий путь оказался закрыт овражком. Пришлось сперва подняться на прежнее возвышение, затем повернуть к укреплению. Так небольшая складка земли меняла движение даже соседней батареи. На новом месте расчёты развернулись возле правой стороны люнета и вступили в огонь. [2]

Скоро людей стало не хватать. Фейерверкеры работали за канониров и подносили снаряды; после повреждения одного орудия оставшиеся при нём люди перешли к другим. Зарядные ящики опустошались, за боеприпасами посылали снова. Продолжение огня зависело от того, удастся ли подвести следующий ящик и заменить выбывшего человека. Далеко от этой роты, в два часа пополудни, Кутузов просил Ростопчина срочно прислать из московского арсенала заряды на пятьсот орудий. Просьба ещё не означала, что боеприпасы уже доехали. [1, 2]

За большой редут также продолжали бороться. Мюрат приписывает его захват кавалерии Коленкура и сообщает о гибели самого генерала в укреплении. Затем в его рапорте появляется сосредоточенная французская артиллерия, остановившая движение русских пехотных масс. Это взгляд командующего наступавшими войсками. Рядом существовал другой опыт: гвардейская бригада Пущина долго стояла под батарейным огнём, а к вечеру до неё уже долетали пули неприятельских стрелков. Пущин записал, что бригада сохранила своё место, и назвал тридцать пять выбывших в собственной роте. [4, 5]

Удержание места имело цену, которую нельзя увидеть только по перемещению границы на плане. Митаревский перечислит утраченные и повреждённые орудия своей роты, раненых офицеров, потери людей и лошадей. Пущин останется со своей частью на поле до ночи. Их частные рассказы не совпадают по масштабу с донесениями командующих, но объясняют состояние войск, которым предстояло либо снова драться, либо начать переход. [2, 5]

Сначала Кутузов выбрал продолжение боя. В записке Барклаю он полагал, что неприятель ослаб не меньше русских, и опасался потерять артиллерию при отходе в беспорядке. Позже решение изменилось. Объясняя отход Ростопчину, Кутузов писал: после потерь прежняя позиция стала слишком обширной для оставшихся войск. Он рассчитывал собрать части за Можайском, восстановить артиллерию и получить подкрепление. [1]

Диспозиция разбила уход на четыре колонны. Семёновскому и Преображенскому полкам назначили вторую, под командованием Милорадовича; артиллерии отвели отдельную дорогу и раннее выступление. Пущин отметил выход своей бригады в два часа ночи. Генеральное сражение кончилось. Для людей, переживших его, начинались разбор потерь, поиск близких и следующая дорога к Москве. [1, 5]

Источники: [1] Кутузов, т. IV, ч. 1, № 182–185, 188–189, с. 149–157. [2] Митаревский, глава VI. [3] Официальные известия из армии, № 186 того же сборника, описание позиции; авторская оценка отделена от географии. [4] Мюрат — Бертье, 9 сентября, рапорт о бое 7 сентября. [5] Пущин, дневник, с. 60–61.