# Москва во время пожара: жители и оккупационная армия

14–18 сентября 1812 года (2–6 сентября старого стиля)

На площади перед домом московского губернатора было вино, варенье и множество сахарных голов. Хлеба не было. Французский гвардеец Адриен Бургонь вспоминал эту странную добычу первого дня в Москве: солдаты входили в соседние дома за едой, хозяев не находили и брали припасы сами. Полку было приказано оставаться на месте. Через час площадь уже наполнилась вынесенными продуктами.

Москва досталась пришедшим в неё людям по-разному. Для Бургоня это было место, где после долгого похода можно наконец разместиться. Для русских офицеров, которых он конвоировал, — город, в который они входили пленными. Для немногих жителей, замеченных им на улицах и у окон, война пришла к собственному дому. Его поздние воспоминания сохранили эти соседствующие положения, хотя обо всём городе по одному маршруту судить нельзя.

14 сентября гвардейская колонна прошла по улицам с музыкой. Бургоня поразило отсутствие привычной публики: никто не собирался слушать. Он видел отдельных слуг, русских солдат, затем трёх женщин у окна. В его рассказе одна из женщин предложила ему кусок чёрного хлеба; он ответил куском белого, полученного от полковой маркитантки. Эту короткую встречу он запомнил на фоне почти безлюдного пути. Утверждать вслед за впечатлением солдата, что жителей в Москве вообще не осталось, было бы неверно.

Караул Бургоня расположился у ворот губернаторского дома. Туда привели ещё русских пленных, найденных в городе. Дворец с большой лестницей и залом сделался одновременно местом постоя и охраны. Военная власть занимала оставленные помещения, но одного вступления войск для управления Москвой не хватало.

На следующий день Наполеон распорядился выставить двадцать драгунских патрулей и десять патрулей конных гренадер. Им предстояло собирать русских, находившихся в городе, и доставлять пленных за его пределы; в Кремле — поддерживать порядок. Старой гвардии поручалась полиция кремлёвского квартала. Так выглядело намерение командования. Сам текст распоряжения ещё не говорит, насколько хорошо патрули справились и кого именно задерживали.

Огонь появился в рассказе Бургоня почти сразу после прибытия на площадь: сначала густой дым справа, потом пламя. Солдаты услышали, что горит торговый квартал. Среди них ходило объяснение, будто пожар устроили по неосторожности армейские мародёры. В другом месте тех же воспоминаний виновником назван Ростопчин. Соседство этих версий важно сохранить: очевидец видел дым, а происхождение пожара объяснял тем, что слышал и позднее счёл верным.

За городом огонь тоже был виден. 16 сентября Дмитрий Волконский находился при отступавшей русской армии, у Кулакова после Боровского перевоза. Он записал, что огненные столбы видны издали, особенно ночью. О грабежах и насилии в Москве ему рассказывали выходившие оттуда люди. Зарево принадлежит его собственному наблюдению; подробности городской жизни дошли до него через других.

18 сентября в переписке Наполеона рядом оказались рассказы о московских богатствах и распоряжение о людях без крова. Французских жителей Москвы — мужчин, женщин и детей, оставшихся без жилья, — он велел разместить в доме возле Кремля, учесть и снабжать пайками. Это была помощь определённой группе, а не приказ обеспечить всех москвичей. И здесь известен приказ, но не полный результат его исполнения.

За четыре дня в занятом городе сошлись плен, постой, присвоение чужих припасов, попытки установить порядок и потеря жилья. Армия вошла в Москву в поисках отдыха и снабжения. Пожар менял сами условия её пребывания. Те, кто оставался в городе, переживали эту перемену каждый в своём положении; те, кто уходил с русскими войсками, ещё долго видели за спиной её свет.

Основа: Бургонь, глава II; переписка Наполеона, 15 и 18 сентября; дневник Волконского, 4 сентября старого стиля.