Шесть орудий у люнета

Первый пушечный выстрел Митаревский услышал сквозь сон. Один из офицеров спросил, не пора ли вставать. Штабс-капитан считал, что можно ещё полежать: до них дело дойдёт не сразу. Митаревскому это было приятно. С фуражировки он вернулся около полуночи, а теперь, едва удалось поспать, уже начиналось сражение.

Таким осталось утро 7 сентября в его поздних воспоминаниях: низкое укрытие, сонные офицеры и стрельба, которая всё усиливалась. Подошёл фельдфебель — приказано запрягать и строиться. Штабс-капитан велел запрягать, но сам пока не вставал. Поднимать его пришёл слуга, которого называли дядькой. Ядра уже падали на батарею.

Офицеры попросили позаботиться о еде. Дядька ответил, что своё дело знает. Они оделись, выбрались наружу и принялись за холодную говядину, оставшуюся от ужина, и редьку. Рядом готовили лошадей и орудия.

Тут заговорили о кофе. При роте был старый ополченец: прежде он служил в Москве у пожилой женщины, подавал самовар, варил кофе. Один из офицеров взял его вместо денщика. Теперь, когда молодые люди обратились к нему с привычным для прежней службы вопросом, старик заплакал. Митаревский запомнил, что тот жалел их: таких молодых ведут туда, где убивают.

Незадолго до Бородина в роту прислали примерно двадцать–тридцать ополченцев. Большинство поставили к обозным фурам, чтобы высвободить опытных фурлейтов для работы ездовыми. Этот старик оказался при офицерах. Его имени в воспоминаниях нет; остались прежняя московская служба, кофе и слёзы перед чужим завтраком.

Орудия сняли с передков. Артиллерийские и пехотные офицеры сошлись впереди, разговаривали, смотрели на неприятеля. Вслед пролетавшим ядрам шутили. Если ядро катилось по земле, предупреждали друг друга и отходили.

Один канонир посторонился к лафету. Ядро ударило его в бок. Он сам поднялся, потом согнулся; его повели назад. До перевязочного пункта он не дошёл.

Из Бородина доносилась ружейная стрельба. Селение закрывал дым. У выхода к мосту что-то двигалось, но с батареи уже трудно было разобрать, что именно там происходит. Роте приказали послать к Бородину шесть орудий. Другие шесть оставались действовать отдельно.

Полурота спустилась с возвышенности и пересекла крутую ложбину. Орудия развернули правым крылом к селению, левым — к люнету, укреплению на высоте. Впереди двигались большие неприятельские колонны. Заговорило сразу несколько русских батарей; дым и пыль вскоре закрыли цель.

С новым приказом приехал свитский офицер дивизии. Теперь требовалось перейти к самому люнету, и он повёл артиллеристов за собой. Укрепление находилось близко. Однако между ним и полуротой лежал овраг, через который орудия напрямую не провезти.

Пришлось снова брать их на передки и возвращаться на высоту, с которой недавно спустились. Оттуда повернули вправо. Не доезжая до люнета, пересекли ещё одну, небольшую впадину и развернулись рядом с укреплением.

Людей у орудий становилось меньше. Фейерверкеры подносили боеприпасы и делали работу выбывших канониров. Когда вышел из строя один лафет, его расчёт распределили по другим орудиям. Подвозили зарядные ящики, занимали освободившиеся места, продолжали стрелять.

В другой части поля стоял Пущин. Ещё в половине шестого его корпус подняли под ружьё и немного продвинули вперёд. Батальоны построились в боевом порядке; место, которое они заняли, Пущин описал одним словом — кустарник.

Бригада Семёновского и Преображенского полков оставалась под огнём неприятельских батарей. Пущин насчитал четырнадцать часов. К вечеру до строя долетали уже и ружейные пули. Из его роты выбыло тридцать пять человек.

Когда прорвалась неприятельская кавалерия, бригаду под начальством барона Розена двинули ей навстречу. Всадники отступили, бригада вернулась — так это движение описано в поздней истории Преображенского полка. Среди погибших в ней назван полковник Баранцев. К ночи Семёновский и Преображенский полки по-прежнему удерживали свою позицию.

Для Митаревского бой закончился раньше. Картечь задела его по ноге; позднее другой удар окончательно вывел из строя. Самого второго ранения он не помнил. Объяснять, что с ним случилось, потом пришлось другим.

Он отполз в ложбину, а оттуда стал выбираться, опираясь на палку. Конный фейерверкер предложил ему лошадь. Дальше в воспоминаниях снова идёт собственный путь Митаревского по полю — с больной ногой, на которой нельзя было убежать от появившихся неприятельских всадников.

Он лёг и закрыл голову руками, чтобы защититься от копыт. Рядом прошли зарядные ящики. Раздались русские ружейные залпы. Много позже, уже в отставке, собеседник из Софийского полка скажет ему, что тогда стреляли софийцы. На самом поле он этого ещё не знал.

Митаревский добрался к Горкам.

Утром дядька торопил его товарищей к орудиям, а старый ополченец плакал, глядя на их завтрак. Теперь артиллерист сам шёл с поля раненым. Его рота осталась позади; до своих ещё нужно было добраться.