Артиллеристы вспомнили, что не писали домой

За разговорами о знакомых и родных выяснилось неловкое обстоятельство: с начала кампании никто из собравшихся не писал домой. Офицеры расспрашивали друг друга, и ответ оставался тем же. Во всей этой компании не было женатых, но родные и знакомые были у каждого.

Под Тарутином уже успел сложиться свой быт. Днём занимались с молодыми солдатами, смотрели за работой мастеровых, ездили за фуражом. После обеда курили трубки и читали, вечером собирались к чаю. Николай Митаревский, чья раненая нога ещё не позволяла ездить, оставался при роте. Время шло среди привычных лиц и дел; однажды разговор вернул собеседников к людям, оставшимся далеко от лагеря.

Хорошо здесь, пересказывает Митаревский их слова, но что делается дома? Наверное, там думают и заботятся о нас больше, чем мы о них. Это предположение самих офицеров: писем от их родных перед нами нет. Однако в разговоре его оказалось достаточно, чтобы перейти от воспоминаний к делу. Решили всем написать и отправить письма через главную квартиру.

Не вся армия молчала так долго. У Павла Пущина, в гвардии, переписка уже была частью походной жизни. 1 октября Левин привёз ему письма сестёр. А 9 октября капитан снова обрадовался петербургской почте: дома уже знали, что он не ранен при Бородине. Известие о том, что в семье получили весть о нём, само вернулось к нему письмом.

У компании Митаревского до такой связи с домом дело только дошло. Они исполнили своё решение: написали и передали письма для отправки через главную квартиру. Мемуарист не приводит их содержания. Не называет посыльного и не рассказывает, сколько дней заняла дорога. Здесь его краткий рассказ обрывает лагерный разговор и переносится к позднейшему известию.

Письма получили исправно — об этом офицеры впоследствии узнали. Можно не знать ни написанных ими слов, ни пути почты, но сам эпизод на отправке не заканчивается. После долгого молчания весть из армии дошла до тех, о ком вспомнили за разговором в лагере.